СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

Спутницей по жизни Аифала Нефедова была гармошка, а эталоном творчества оставался его первый начальник - Виктор Савин

В далеком 1961 году на 8 марта мне, десятикласснице, мальчики из нашего класса подарили книгу Виктора Савина «Бöрйöм гижöдъяс» («Избранные произведения»). Сразу же, как только я принесла томик домой, он сделался настольной книгой всей нашей семьи. Все, что было напечатано под его обложкой, было читано-перечитано каждым из нас, и про себя, и вслух, в кругу близких вечерними часами. Песни и стихи Небдiнса Виттора и мы, дети, и наши родители знали наизусть. Чуть-чуть истрепавшаяся от тысяч прикосновений книга, увидевшая свет в 1956 году, по прошествии лет сделалась семейной реликвией. Близким, дорогим, родным человеком наша семья продолжает считать и ее талантливого автора. В какой-то мере благодаря Виктору Алексеевичу Савину произошла встреча моих мамы и папы, обернувшаяся созданием супружеского союза, сплоченной семьи.

Начну с краткого рассказа о детстве отца. Он появился на свет в 1913 году в деревне Закорд на Коквицкой горе нынешнего Усть-Вымского района. Нареченный священником церковным именем Аифал, малец стал шестым ребенком в семье местного урядника Прокопия Ивановича Нефедова. После него, в 1917 году, родился еще брат Иван, сгинувший без вести в годы Великой Отечественной войны.

Большая семья кормилась своим трудом, как и все местные жители, имела хозяйство, наделы пашни и лугов. Но после революции от налаженного быта и порядка не осталось и следа. В 1921 году Прокопия Нефедова как бывшего урядника арестовали, его судил Ревтрибунал, после чего он сгинул бесследно. Вскоре от навалившихся ударов судьбы и переживаний умерла его жена Анна Алексеевна. Родовой дом Нефедовых конфисковали, домашний скот увели в колхозные фермы. Оставшимся без родителей и крыши над головой детям урядника пришлось самим искать себе пропитание и угол, куда можно было приткнуться после навалившихся бед и зол.

Один из младших в семье, Аифал, получил травму. Рана зажила, но дала осложнение на глаза – он начал слепнуть. В деревне полуслепой подросток жил впроголодь, никакая крестьянская работа ему не была по плечу. Старший брат Владимир, более пробивной и практичный, отвез Аифала в город. Откуда-то он прознал, что при обществе слепых организуются курсы столяров. Так в 1930 году Аифал Нефедов выбился в люди, став членом производственной артели, объединявшей людей со слабым здоровьем.

Отец любил вспоминать о первых годах городской жизни. Кроме столярного дела в обществе слепых учили катать валенки, для овладения навыком пимоката возили в Визингу. Производственная артель имела свое общежитие, где жили иногородние. Здесь вечерами их обучали грамоте и игре на гармошке. Аифал быстро научился читать и писать крупными буквами, позже овладел и азбукой Брайля.

Но больше всего и слух, и душу подростка с исковерканной судьбой ублажала гармошка. Сначала он слушал, как играют другие, а потом сам начал пристраивать на колени гармошку, растягивать ее меха. Музыкальным слухом всевышний паренька не обидел, безо всяких нот он повторял полюбившиеся мелодии, закрепляя их в часы отдыха. Страсть к музыке, к песне в нем зародилась еще в детстве, когда самым радостным событием становился поход в соседнее село Семуково, где по большим праздникам и в воскресные дни он мог послушать церковный хор. А в Сыктывкаре, уже вскорости после приезда, люди стали приходить, чтобы послушать игру Аифала Нефедова. Поиграть на гармошке он ходил в Народный дом, где часто устраивались вечера с танцами. Летом веселил народ в городском парке. Гармошка же привела его в театр.

Театром тогда называли КИПТ – коми инструктивно-передвижной театр, созданный В. А. Савиным. Наш отец работал в нем гармонистом, а мама, Мария Даниловна Липина, простая усть-куломская девушка, приехавшая в город, устроилась сюда уборщицей. Работа в театре, причем не в составе труппы, не актерами и в течение всего нескольких лет, так запала в сердце и память родителей, что они, деревенские люди, всю жизнь оставались завзятыми театралами, многие ставившиеся в те годы пьесы знали наизусть.

В годы моего детства в нашем доме фамилию Савин я почти не слышала. Где-то после войны, проведя несколько лет в сибирских госпиталях после тяжелого ранения, вернулся папин старший брат Владимир Прокопьевич. Помню, сидят братья за столом, вспоминают. То и дело с их уст слетает имя Виттор. Не привычное «Виктор», а на коми лад – «Виттор». Кто такой, почему двое мужиков с таким восторгом и одновременно с сожалением произносят это имя? С этого момента интерес к личности поэта проснулся и у меня.

Но до реабилитации Виктора Савина родители о нем говорили полушепотом, не посвящая нас в перипетии его судьбы. Слова, рассказы заменяла гармошка. Отец брал в руки любимый инструмент, и ни один домашний концерт не обходился без коронных номеров – песен, написанных Савиным. Петь их остерегались, но не играть мелодий, которых в Коми крае знал каждый житель, любому гармонисту было, наверное, выше сил.

Шлюзы, почти 20 лет сдерживавшие интерес к творчеству любимого поэта, были снесены после его реабилитации. Тогда же в нашем доме зазвучали песни Савина: «Югыд кодзув», «Чужи-быдми сьöд вöр шöрын»... Отец и мать наперебой рассказывали о театральном кумире, рядом с которым им посчастливилось поработать несколько незабываемых лет. Отец все рассказы о В. Савине сопровождал неизменной присказкой: «Виттор – гижны кужö быдтор» (в подстрочном переводе: «Виктор – умеющий писать обо всем»). Рассказывал, что талант Савина был безграничен, он умел все: писать пьесы, рассказы, стихи, газетные статьи, фельетоны, ставил спектакли, сочинял музыку... Брызжущая фонтаном фантазия, жажда творчества, всенародная любовь... Обратная сторона этого – сонм завистников, доносчиков, усилиями которых В. Савина и упекли в лагеря, «изъяли» у народа.

И отец, и мать отмечали изюминки, особенности в облике и характере поэта. Уйдя из театра, оба перепробовали множество дел, трудились в разных учреждениях. И всех своих новых начальников неизменно сравнивали с руководителем первого коми театра. Надо сказать, все сравнения были всегда в пользу Виктора Савина.

Из воспоминаний родителей Виктор Савин представал франтом, модником, умевшим со вкусом, артистично одеваться. А вот правильно зашнуровать ботинки ему удавалось редко: вдевать шнурки в петельки необходимо сосредоточенно, аккуратно, а Савин всегда торопился, бежал по нескончаемым делам. Поэтому и шнурки на его ботинках часто болтались или запутывались, но увлеченный хозяин обуви этого не замечал.

После ареста В. Савина мои родители тоже были вынуждены расстаться и с театром, и с Сыктывкаром. Семья, в которой росли четыре дочери, обосновалась сначала в Усть-Куломе, где отец стал работать гармонистом в районном Доме культуры. Еще один виток судьбы – и Нефедовы вновь вернулись на родину хозяина семьи, в деревушку Закорд на Коквицкой горе. Аифал Прокопьевич здесь столярничал и работал шкипером на барже, сопровождал грузы из Айкино до Усть-Кулома. Два сезона матросом на барже плавала и наша мама. Однако на длительный срок расставаться с родным домом она дальше не рискнула, оставаясь хранительницей очага. В любое время дня у нее на столе кипел большущий 12-литровый самовар – ее приданое, за которым чаевничали близкие и дальние родственники, знакомые, соседи.

Отца в 42 года отправили на пенсию. Зрение к этому времени у него ослабло еще пуще. Зато руки не теряли сноровки, не забыли ремесло. Наш дом превратился в мастерскую, где вкусно пахло свежими стружками. Из всей округи приходили люди с просьбой сделать стулья, диваны, сундуки. Почти незрячий мастер вновь, как в юности, начал катать валенки. Сколько шерсти он тогда перемял, «отдубасил», от скольких земляков услышал благодарность за добрые, теплые, мягкие катанки.

Отдыхал же он по-прежнему – с гармошкой в руках. Ходил поднимать настроение и в клуб, и на колхозные праздники. Молодежь приглашала его и на вечеринки. Мама, в ответ на такие просьбы, никогда не отваживала отца, отпускала его на весь вечер забавлять игрой молодежь. Крестьянские дети, люди, как говорится, от сохи, они умели ценить данный творцом талант и этот дар не прятали в себе, щедро делились с ним со всем окружающим их миром.

Закончить свой рассказ хочу воспоминанием о событии, которое еще раз подчеркивает, как родители относились к талантам. После Коми пединститута, став учительницей, я вернулась на родину, стала работать в селе Коквицы. С ребятами как-то решили поставить спектакль по савинской пьесе «Вабергач» («Водоворот»). Но когда поделилась своей задумкой с отцом, он опешил. Сказал, что сыграть с бухты-барахты не получится, чтобы на сцену выйти и людям понравиться, надо семь потов согнать да в придачу актером родиться. Короче, он не поверил, чтобы из школьной затеи выгорело что-нибудь стоящее. Но его слова нас раззадорили, мы потратили уйму времени и сил, чтобы спектакль понравился сельчанам. А главное – не разочаровал отца. И это, похоже, нам удалось. Во всяком случае, явных огрехов и проколов в нашей игре самый взыскательный критик и знаток савинского творчества не заметил. Наверное, с этого же времени я присоединилась к мнению родителей о том, что самый большой талант Коми земли – Виктор Савин.

Печатается в сокращении. Полностью читайте в источнике: Курманова, Тамара. Слепой музыкант // Республика. Дым Отечества. — 2013. — 19 окт. (№ 168). — С. 7.